Jarre Стыд Copyright 2004 G. A. Jarre. All rights reserved. Для обложки использован фрагмент работы Рольфа Бруннера



бет1/3
Дата17.05.2020
өлшемі236.5 Kb.
  1   2   3

Jarre: Стыд

Jarre

Стыд

Copyright © 2004 G.A.Jarre. All rights reserved.


Для обложки использован фрагмент работы Рольфа Бруннера «Давление» (Rolf Brunner, DRUCK).
Любое изменение этого текста, а также воспроизведение его в коммерческих целях
может осуществляться только с согласия автора.
E-mail: jarre@vasaros.com
Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого *

1.

Первое, что он увидел – была рыхлая, мутно-белая масса с мелкими чёрными и сверкающими вкраплениями по всей толще, что неумолимо надвигалась на него, грозя придавить, задушить, расплющить. Он судорожно вдохнул, масса внезапно отпряла – и превратилась в белый, чуть покачивающийся, но достаточно надёжно висящий на месте потолок. Выдохнув с облегчением, он опустил взгляд. Впереди потолок смыкался с бледно-жёлтой стеной, чуть ниже из стены торчал коленчатый металлический рычаг, держащий выключенный телевизор. В такой же жёлтой стене слева, через приспущенные жалюзи пробивалось в окно ленивое солнце. Лето, ранний вечер, решил он. Справа – приоткрытая белая дверь со смотровым окошком. Он скосился через плечо влево – ряды приборов, штатив с капельницей, тонкий шланг уходил вниз – туда, где невыносимо – как он не замечал этого раньше? – чесалось в изгибе локтя. Справа – тумбочка, на ней – стакан воды, пара ящиков с кнопками, тумблерами и мерцающими экранами на стене. Возле кровати – стул: металлический каркас, белое сиденье. Безлико и стерильно. Больница. Ему вспомнился неожиданно надвинувшийся из темноты бок грузовика, лязг, скрежет, потом – темнота, чужие озабоченные лица над ним, торопливые, невнятные приказы, и несущийся над ним ряд – фонарей? Ламп? Потом – сразу нахальный потолок. И всё. Он опять закрыл глаза. Самое главное – не терять самообладание. Видимо, он попал в аварию, теперь в больнице...

Еле слышно скрипнула дверь, вместе с шорохом шагов к нему приблизился аромат, прозрачный и неназойливый, до боли знакомый, родной, любимый – вот только бы вспомнить, чей. Нет. Ничего. Между тем женщина села на стул рядом с кроватью, подняла его руку, поцеловала костяшки пальцев, обняла его второй рукой и положила голову ему на грудь, не выпуская его кисти из своей. Он скосил глаза под прикрытыми веками – рыжие кудри, длинный тонкий веснушчатый нос, потрескавшиеся, пересохшие губы, опухшие от слёз веки. Господи, как же её зовут-то?!!! Ведь он же её знает, знает – всю свою жизнь знает и нет у него человека ближе, по крайней мере сейчас – но в памяти вертелись, перемешиваясь и сливаясь до неузнаваемости, мутные, бестолковые, беспомощные образы... Он крякнул – от злости, от бессилия – женщина подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. Её глаза были серо-зелёными – он знал это – знал!

– Здравствуй, – улыбнулась она, и он прохрипел, не сдержавшись:

– Кто... ты?

Облегчение и радость в зелёных глазах погасли, дрогнули и опустились уголки губ, на лице появилась недоумение, тревога, печаль...

– Аня...

– Мы... мы давно... знакомы?..

– Давно... всю жизнь...

Да, это он тоже знал. Аня, Аня, Аня, – проворачивал он мысленно. Аня, Аня – подруга? Больше. Сестра?! Нет! Только не это! Он знает её иначе, гораздо ближе – в этом он уверен. Ну, конечно, конечно же! Как же он не догадался-то сразу!

– Я же-

– Подожди! Не говори! Дай мне вспомнить!



Она замолчала, не сводя с него глаз. Её рука сжала его пальцы до боли, но он уже не замечал ничего, по щенячьи, по детски радуясь возвращению памяти.

– Жена! Ты – моя жена! Правильно?

Она закрыла глаза, размышляя, что-то мучительно решая...

– Что-то не так? – забеспокоился он.

– Ты помнишь, как тебя зовут?

Мысли его споткнулись и застыли. Нет. Он не помнил. Он и про жену-то не помнил – просто угадал. Или ему так хотелось, вот он и выдумал прямо на месте. Очень хотелось. Кажется, он ехал именно к ней, к Ане. Да-да, так оно и было. Кажется. Наверняка. Именно так. Аня горько усмех­ну­лась, прошептала задумчиво:

– Милый мой, милый...

– Ну? Дальше!

– ...Алекс. Александр... – И замолчала.

– Дальше, дальше! – Подгонял он. – Не останавливайся. Особенно про жену не молчи.

– Алекс, я даже не знаю где начать.

– Всё равно, где. Самое главное я и так уже вспомнил.

Брови её удивлённо поднялись, и на лицо вернулась улыбка, измученная, но – улыбка, и он притянул её к себе, жадно вдохнул аромат – родной, желанный, – зашептал ей в ухо:

– Я люблю тебя...

*

К тому времени, когда Алекс покинул больницу, он уже знал, что зовут его Александр Джеймс Трил­лиан, 39 лет, канадский подданный, переквалифицировавшийся в издателя журналист, звез­данув­ший­ся лбом о стекло машины при аварии по дороге из Венского аэропорта – таксист не терял ни сознания, ни памяти и назвал адрес, по которому должен был доставить своего пассажира –пристёгиваться надо было, и все дела. Так нашли Аню. Анна-Мария Шёнбах, 43 года – его подруга, точнее, любовница. На «почему не жена» Аня ответила, что оба они уже были в браке с другими, у обоих кон­чи­лось это безрадостно, повторять не хотелось. Он долго пытался вспомнить имя своей быв­шей жены, но оно провалилось в чёрную глухую бездну, окутавшую всё, что касалось его личности – как будто кто-то очень аккуратно и последовательно выбурил в его мозгах скважину, напрочь отделив име­на, даты, названия от лиц и мест, от зыбкого ощущения «я», от чувств, испытанных и испыты­ва­е­мых неизвестно по какому поводу, неизвестно к каким людям. Рассказы Ани переки­ды­вали тонкие мостки через бездну между этим безымянным, витающим в пустоте «я» и действительностью, насто­ящей и прошлой. Он решил не морочить себе голову фактами, очевидно никак не связанными с его текущей жизнью – вспомнить бы то, что нужно сейчас.



Сейчас была Аня, полгода назад получившая работу в Венском офисе ООН – не без помощи своего бывшего сокурсника, заметила она, но Алекс считал её достойной и без посторонних рекомен­да­ций – как выяснилось, после учёбы в Швейцарии и в Австрии, Аня владела английским, фран­цуз­ским, немецким и итальянским языками в совершенстве, и в некоторой степени – русским, взятым ею факультативно во время учёбы в Венском университете, специальность – филология, дополнительные специальности – библиотекарь, архивариус, переводчик. Пока она рассказывала, Алекс заметил про себя, что надо бы непременно расспросить, когда она это всё успела. И был он, Алекс Триллиан, который решил последовать за Аней в Вену, оставив работу в Эдмонтоне, сдав внаем местному лесничеству дом посреди живописного лесного ландшафта недалеко от Вестлока. Он вспом­нил этот дом – нетёсаный камень, два этажа под черепичной крышей, массивные двери и ставни – он вспомнил даже скрип открываемой двери, деревянный пол прихожей, слева от входа – лестница вверх, справа – двустворчатая дверь в гостиную-библиотеку-столовую, прямо – дверь в кухню. Он вспомнил дощатые ступеньки, ведущие на галерею, откуда... оттуда... – нет, это пока не всплывало. Алекс обнаружил, что помимо французского и английского – для канадца невелика заслу­га – понимает и по-немецки, а название города – Вена – отзывается в нём щемящей, болезненной... радостью. Он поделился с Аней своим открытием.

– Ты учил немецкий, чтобы навестить меня здесь, – сказала она, – и приехал. Это было давно, 20 лет назад.

Навязчивые, но лишённые фокуса фасады и улицы, звуки и запахи встали вдруг на место.

– Это было зимой, правда? – Переспросил он.

Да, это было зимой, перед Рождеством. Он вспомнил, как дул на руки, дрожащие то ли от холо­да, то ли от волнения, пока ждал ответа у домофона у наружной двери, подбирая слова – сами слова зате­рялись во мгле – как ворвался в подъезд, даже не удивляясь тому, что зуммер загудел безо всяких вопросов, как стоял недоумевая лицом к лицу с незнакомой девушкой, как из глубины квартиры (Wohngemeinschaft, – подсказала ему растрево­жен­ная память, – студенческая коммуналка) раздался Анин голос, как он оказался перед ней, опустив глаза в тревоге и ожидании, как она подошла к нему, невообразимо медленно... Аня так и не пошла на вечеринку, куда она собиралась в тот день, соседка её по коммуналке исчезла – они не заметили, когда, – он вспомнил даже, как подшучивал над Аниным искусным макияжем, не устоявшем под его поцелуями... Потом были поездки в фиакре через разма­зан­ный в морозном тумане мерцающий и переливающийся свет гирлянд, прогулки по рож­дест­вен­ско­му базару перед ратушей, в плотной волне ароматов ванили, корицы, рома, табака, печёной картошки и горячих каштанов, конного навоза и хвои вокруг гигантской ёлки посреди базара, в балаганном звоне каруселей, во всплесках хохота и отрывках разговоров... Зимняя сказка, прони­зан­ная грустью неиз­беж­но­го конца...

– Я уехал, да?

– Ты уже начал учиться в Эдмонтоне. Поначалу ты хотел вернуться и продолжить учёбу в Вене, но через некоторое время ты встретил Эмили...

– Эмили... моя жена? В смысле, бывшая?

– Да.

К имени «Эмили» не прилагалось лица, но прилагалось чувство стыда. Гадкое, разъедающее чувство – стыд и беспомощность. Бессилие против того, за что ему было мучительно стыдно.



– Я ей изменял... с тобой?

Аня кивнула и отвела глаза к окну, закусила нижнюю губу.

– И поэтому развёлся?

– Да.


Он решил, что для начала выгреб достаточно хлама из прошлого. Настоящее важнее. По крайней мере, пока.

*

В настоящем появился тот же самый дом, где когда-то располагалась коммуналка, и квартира дву­мя этажами выше старой, с огромной зелёной террасой со стороны двора, с которой виднелись крыши окружающих домов, над ними вдали слева – колесо Пратера, за городской дымкой справа впереди – пик Штефансдома, справа позади – двойной пик Вотивкирхе. И дома, и улицы изменились – или он основательно их подзабыл, что неудивительно, он много чего... подзабыл.



В настоящем предстояло позаботиться о хлебе насущном. Не важно, что Аня сказала, он-де мо­жет подыскивать себе работу по вкусу сколь угодно долго, материально они обеспечены благодаря её высокому жалованью и ежемесячной плате за дом, – он не хотел сидеть у неё на шее. На соседнем перекрёстке в окне бюро путешествий он увидел объявление о вакансии и решил зайти. Как-никак, а парой языков он владел, и наверняка владел стандартным туристическим софтвером – последняя уверенность возникла из ниоткуда, надёжно расположилась в голове и потянула за собой хоть и разрозненные, но многочисленные сведения об истории и географии северной и южной Америк. Владелица бюро начала его расспрашивать, кто он и откуда, чем занимался, и спохватившаяся память прилежно выдвигала ответы: Альберта-университет в Эдмонтоне, курс политических дисциплин, с факультативным курсом истории Канады, дипломная работа по истории и культуре иннуитов, потом корреспондент географического ежемесячника, редакция, издательство... Владелица поинтересова­лась, почему он – с такими-то данными – не ищет работу попрестижнее, чем клерк турагентства. «Я, собственно, приехал вслед за женой, но три года – столько ей тут служить – маловато, чтобы думать о серьёзной карьере». Перед словом «женой» он замялся, фраза прозвучало фальшиво и воспринята была, как явная отговорка. Причины недоверия владелицы турбюро Алекса не волновали. Намного больше его растревожила собственная неловкость. Он размышлял об этом по дороге домой, воору­жён­ный приглашением начать работу со следующей недели. Откуда это гадливое ощущение лжи? Он про­во­рачивал снова и снова произне­сён­ные слова и связанные с ними воспоминания. Университет, лек­ции, поездки, сокурсники, коллеги... Эмили. Милое, доброе, доверчивое лицо, простоватое – и тем обезо­руживающее – лицо вдруг обрело имя. Эта женщина была его женой, ей обещал он любовь и верность – и оболгал её в конце концов. Равно как и Аню, судя по всему. Может быть, отсюда этот тёрпкий осадок? Но ведь всё позади... было бы, если бы ему не пришлось вспоминать и укладывать, утрясать всё заново... Справедливость восстановлена, не так ли?

Он расположился на террасе с кофе и пачкой газет и писем из почтового ящика. Vienna Courier, Falter, Der Standard, счета, письмо на имя Ани с адресом, написанным от руки: крупный, почти дет­ский почерк. Знакомый. Уже догадываясь об отправителе, он перевернул конверт. Эмили Трил­ли­ан, Скона Роад, Эдмонтон, Канада. Просторная квартира в престижном месте, балкон, смотрящий поверх парка на реку. Огромные окна без занавесей и чётко очерченный силуэт Эмили на фоне горящего в закате стекла, горькие негромкие слова, невесть откуда присоединившиеся к фигуре. «Меня это не устра­ивает... Я не могу быть тебе сестрой – я люблю тебя. Поэтому – уходи. Не мучь меня, Алекс». Сестра?...

За спиной его открылась дверь и приблизились Анины шаги.

– У меня есть сестра? – Спросил он, не оборачиваясь. Аня молчала, только вздохнула, и он посмотрел на неё через плечо, отметив мимоходом, что руки её дрожали.

– С чего ты это взял? – Ответила она глухим голосом.

– Вспомнил, как меня выгнала Эмили. Есть или нет?

Аня присела к столику напротив него, отвела взгляд на крыши, лишённые теней под после­о­бе­ден­ным солнцем.

– Аня?


– Нет.

Внезапная решимость её сбила его с толку.

– Тогда откуда...

– Ты часто говорил, что твоя жизнь была бы намного легче, если бы Эмили оказалась твоей сес­т­рой. – Теперь Аня смотрела прямо ему в глаза.

– Легче? – Удивился он.

– Ты её любил... как сестру. Она очень хороший человек, твоя Эмили. После всего... она нас с тобой простила, – Аня кивнула головой на письмо в его руках. – А до того... понадобились годы, чтобы ты ушёл от неё.

– Скорее, меня «ушли»...

– Так или иначе, ты разведён. Неважно, кто кого «ушёл». Важно, что сейчас, тут, вдалеке от всего, что когда-то отравляло жизнь – тебе, мне, Эмили – мы можем наконец-то быть вместе, не прячась, не стыдясь.

Письмо так и осталось лежать нераскрытым на балконном столике, хотя мысли Алекса время от времени возвращались к нему, вытягивая за собой из потерянного прошлого путаные воспоминания, объединённые только знакомым уже чувством – стыда и бессилия. Даже вечером, когда они с Аней отправились по старым местам – свежая традиция для восстановления памяти, так между ними назвались эти ежевечерние прогулки вдоль по Рингу, мимо Университета, Ратуши, к Парламенту и Музеям, или по извилистым улочкам Шпиттельберга, или по аллеям Пратера – это гнетущее чувство пробивалось сквозь радость узнавания. Оно отступило на время – да что там, отступило всё, – когда, вернувшись домой, Алекс прошлёпал в ванную за Аней навязчивым щенком и не отпускал её от себя, пока уже в постели не погрузился в дрёму, – но всплыло болезненно и ярко, и разбудило его.

– Ты о чём? – прошептала Аня вслед за его вздохом.

– Мне не нравится это письмо.

Аня упёрлась щекой на подставленную руку, в темноте ночи выделялось светлым пятном её лицо.



 Чем не нравится?

– Не знаю... что тебя связывает с Эмили?

– Ты...

– Не нравится всё равно. Что вы там обсуждаете за моей спиной?



– Ничего особенного. Быт. Можешь сам прочитать.

– Да не хочу я! Да и тебе бы не стоило! Не ты ли сказала, что прошло – то прошло, важно то что есть сейчас? Зачем тянуть этот... треугольник?

– Может, ты и прав. Хорошо. Я не стану его читать. Выброшу.

– Сейчас. Сожги.

– ?

– Не спрашивай, не знаю. Но мне кажется, так будет лучше. Какая-то дрянь поднялась во мне из-за этого письма.



Стыд и бессилие, думал он, пока Аня вышла на террасу и, стоя перед окном спальни, вскрыла конверт, разорвала письмо на клочки, сбросила всё в пустующий цветочный горшок, подожгла бумагу зажигалкой...

– Глупо,.. – пробормотала Аня, укладываясь рядом с ним в постель. – Эмили почём зря обидели.

– Глупо, – согласился Алекс. – Но... дай мне время, Аня. Дай мне вспомнить и разложить всё по полочкам. Дай мне понять, почему я так... боюсь... её.

Он не соврал – страх тоже присутствовал. Страх разоблачения, что ли? Закономерное допол­не­ние к стыду и беспомощности.

– Спрашивай, – предложила Аня.

– Спрошу. Когда буду знать, что.

*

– Расскажи, как мы познакомились. Ты и я.



Анина мать, женщина с русским именем Ольга, была нянькой при Алексе с первой недели его жизни, а Аня была при маме. Аня любила и дом, и одичавший парк вокруг него, малыш казался ей забавным – пока она не начала ревновать к нему свою маму, которая решила, что без малого пяти­лет­няя замкнутая дочка не нуждается в её внимании настолько, насколько нуждался болезненный и плаксивый воспитанник. Когда пришло время идти в школу, Аню с помощью отца Алекса устроили в интернат неподалёку, за что девочка ещё больше невзлюбила малыша. Тем не менее, она помогала Ольге и в выходные и на каникулах, боясь потерять расположение матери, всецело принадлежащее Алексу, как ей тогда казалось. Аня сказала, что отца у неё фактически не было – взрослый Алекс решил не теребить явно болезненные отношения. Его же собственная мать начала пить вскоре после его рождения. Неудивительно, что он оказался полностью на попечении няньки, выместив собой её родную дочь.

Слова Ани будили, ставили в фокус и выстраивали в ряд его собственные, вначале смутные, со временем всё более чёткие воспоминания, оживляли детали, заполняющие, уплотняющие жидень­кую поначалу канву его памяти. Нехотя и лениво, затем всё смелее и стремительнее, собиралась из разрозненных штрихов целостная картина. Вот искажённое, пугающе одутловатое лицо с покраснев­ши­ми глазами, виноватой усмешкой и непослушными губами. Жалость вместе со страхом и стыдом. Его мать. Вот – тонкое, бледное лицо, взгляд строгий, губы поджаты, но резкого, тошно­твор­ного запаха алкоголя нет – и строгий взгляд его уже не пугает. Ольга. Вот – узко­ли­цая, длинноносая, сплошь усеянная веснушками сердитая девчонка. Аня. А потом – он, крепко при­жав­ший­ся к Ане, растирающий слёзы и сопли, на дне оврага позади дома. Он вспомнил этот овраг: глу­би­ной по колено взрослому, тогда он казался каньоном, а мирный ручей на дне казался диким потоком, проби­ваю­щимся сквозь нависающий со стен шиповник. Он прятался от матери, опять приложившейся к бутыл­ке, решил выждать в овраге, пока не вернётся с работы отец. Там нашла его Аня, и он, не выдержав напряжения, пожаловался ей. Сколько ему было лет? 4? 5? И где была в тот раз Ольга?

В шесть лет Алекса тоже отдали в интернат. Год спустя его мать познако­ми­лась в нарколо­ги­чес­кой лечебнице с молодым человеком, подходящим ей и по возрасту и по жизненному опыту больше, чем почти вдвое старший и многократно более образованный отец Алекса. Она оставила мужа и сына, когда мальчику было 9 лет. К тому времени Аня уже училась в Швейцарии – опять же, стараниями отца Алекса, чья дальняя родственница преподавала в интернате для трудных подростков недалеко от Люцерна. Кем-кем, а ‚трудным подростком’ Аня была вполне: замкнутая и своенравная, не признаю­щая авторитетов, не желающая подчиняться, угрюмо и молчаливо сопротивляющаяся всем и вся. То ли ин­тер­нат, то ли бездетная родственница Вальтрауд, выплеснувшая на Аню неизрасходованную мате­­рин­скую любовь, вооружённую знаниями психолога и мудростью опытного педагога, исправили на­чи­­­на­ю­щую социопатку. Наслушавшись рассказов Вальтрауд об Alma mater, Аня последовала её примеру и после интерната поступила в Венский университет.

Алексу было тогда 14 лет. Его отец сменил работу в Эдмонтоне на преподавание в местном кол­лед­же и забрал сына из интерната. Аня ничего не знала ни об интернате, ни о времени после него, поэ­то­му Алексу пришлось довольствоваться ускользающими, сливающимися картинками, неопоз­нан­ны­ми лицами с внезапными вспышками разрозненных событий: вот его приняли в баскетбольную ко­ман­ду, вот он получил права, вот он закончил колледж... общий эмоциональный фон этих воспо­ми­на­ний оставался ровным, тёплым, уютным.

– Когда ты начал учиться в ‚Альберте’, отец сообщил тебе, что встретил свою студенческую подругу, и хочет перебраться к ней в Калифорнию – у неё там двое дочерей и внуки. Ты тогда очень на него обиделся – за то, что он тоже тебя покидает... Я уверена, что именно поэтому ты и приехал ко мне в Вену. Хотя ты и говорил, что ты уже большой мальчик и никто тебе не нужен...

– Так и говорил?

– Ну, не совсем так... ты повторял, что вправе строить свою жизнь как сам считаешь нужным – другие ведь тоже с тобой не считаются.

– Ты не считалась?

– Честно? Нет.

– Не понимаю...

– Мне не хотелось быть пластырем на твои раны. Не хотелось, чтобы ты, успокоившись, усты­дил­ся своей слабости, устыдился меня – за то, что я была её свидетельницей. Не хотелось, чтобы ты думал, будто я твоей слабостью воспользовалась. В конце концов, так оно и вышло. Ты вернулся домой, в январе познакомился с Эмили, а в марте вы уже поженились. Мне ты не написал ни слова, обо всём я узнала из третьих рук.

– Прости...

– Ерунда. Я подозревала, что так и будет и была к этому готова. Я ведь сама вышла замуж вслед за тобой – уже в июне.

– Погоди... мне ведь было всего... 18?

– 19.

– Пусть 19. Рано ведь! Что удивляться, что брак не удался...



– Брак вполне себе удался, Алекс.

– Угу...


– Это у меня всё было плохо. Преждевременные роды на шестом месяце беременности, ребёнок не выжил, брак мне показался таким пустым и бессмысленным... Очень кстати отец – твой отец – попросил меня вернуться в Канаду. Он, наконец, собрался окончательно перебраться в Калифорнию и искал кого-то, кто будет смотреть за домом. Вы с Эмили ещё учились, вам было удобнее жить в Эдмон­тоне. А мне было просто необходимо сменить обстановку. Сменить жизнь... Он же помог мне с работой в городском архиве Вестлока. Тогда я познакомилась с Эмили, снова увидела тебя...

– И всё началось заново?

– Нет. Мы редко встречались, хотя Эмили с трепетом относилась к твоей семье...и друзьям дет­ст­ва. Не будь Вены, не было бы и напряжения между нами, а так...

– Эмили была не в курсе?

– Нет. Тогда ещё – нет.

Наверно, оттуда росла его озабоченность. Может, с тех пор он боялся, что две женщины выяснят то, что он по каким-то причинам старался скрыть. Может быть...



*

Выходка с письмом, хоть и была однозначно идиотской, всё же успокоила его. Эмили – в одной жизни, Аня – в другой. И никаких пересечений. Пересечение грозило вспышкой страха, стыда и беспомощности – как в тот, сохранившийся в памяти, момент объяснения с Эмили. По словам Ани, ему довольно долго удавалось разделять эти две жизни. Через четыре года после возвращения Ани в Канаду они возобновили отношения. Он вспомнил и тот месяц, что провёл в доме отца, рядом с Аней – вместе с ней. И даже после этого их связь не всплыла: они оба имели право находиться в том доме: Аня – по праву привратницы, он же был у себя дома, куда он сбежал, чтобы «пораз­мыс­лить над браком». В конце концов, он вернулся к Эмили, но афера с Аней не прерывалась, хотя и встречались они не чаще двух-трёх раз в год. По сути, Алекс должен был бы быть благодарен судьбе, за то что ему посчастливилось забыть эти годы двойной жизни. И Эмили он должен был бы быть благо­да­рен – за то что она прекратила это лживое действо, заставила его совершить выбор, на который он, очевидно, не решался сам. Второе открытие отзывалось в нём безоговорочным эмоциональным одоб­ре­нием. С первым было хуже. Его не оставляло чувство, что он забыл нечто крайне важное, нечто объяс­няющее его неспособность выбрать между двумя женщинами. Психо­терапевт, с которым он встречался раз в неделю с тех пор как ещё в больнице была установлена частичная амнезия, задал ему принципиаль­ный вопрос: хочет ли он узнать причины нереши­тель­ности или же хочет осво­бо­дить­ся от неудобства, которое причиняет ему его прошлое сейчас. Потому как для первого необходимо вернуть­ся в Канаду, встретиться с Эмили, восстановить события по нескольким независимым источ­ни­кам, а не довольст­во­ваться только тем, как видит его прошлое Аня. Один и тот же ряд событий можно ведь трактовать совершенно по-разному, и фрагменты воспоминаний могут лечь без зазора на любую основу. Состы­ко­­вывать нестыкуемое все мы мастера – было бы желание. Для второго же достаточно знать, что его ситуа­ция банальна и легко объяснима. Похоже, Алекс моногамен по природе, то есть однолюб. И нечему тут удивляться: именно моногамным психологически сложно порвать существу­ю­щую связь, даже если она по каким-то причинам оказалась вытесненной, будь то привязанность к первой любви или же привязанность к супруге. Из-за такой – почти что врождённой – верности моногамные и начинают путаться в отношениях. Его предыстория – алкоголизм матери, исчезновение Ани из его жизни, смена окружения, когда он оказался в интернате, угроза потери отца, – неизбежно должна была породить боязнь потерять то, что есть. Второй вариант развития ему самому вряд ли понравился бы: полная неспособность выстраивать и поддерживать эмоциональные связи. Пришлось согласиться с доктором: второй вариант, безусловно, доставил бы много меньше неудобств и душевных терзаний, но и отнял бы способность любить.

Алекс позволил себе пойти на поводу страха ‚потерять то что есть’. А была у него в настоящий момент жизнь с любимой женщиной, в городе где он снова был счастлив, перспектива работы пусть не слишком изысканной интеллектуально, но оставляющей силы и время, которые он мог посвятить исследованию собственного прошлого. И первым шагом должно было стать предложение Ане. Он знал о её осторожности после одной несчастливой попытки и заготовил поэтому множество аргу­мен­тов. Тем не менее, Аня осталась тверда. Одно из её возражений, однако не было лишено и прак­ти­чес­кого смысла: для заключения брака им нужны свидетельства о рождении, которых у обоих не только с собой в Вене не было, но вообще неизвестно где они завалялись. Справки о расторжении брака также отсутствовали у обоих. «Нужна тебе эта морока?» Он постеснялся признаться, что нужна. Может быть, в той, прежней жизни, он был менее педантичен, но сейчас ему страшно не хватало зацепок вне его собственной головы.

Аня носила с собой голубой паспорт ООН, её канадский паспорт оставался дома. В консульстве приняли заявку на восстановление документов, даже не спросив, кому принадлежит второй паспорт, предъявленный Алексом. Гражданка – ну и ладно. Велели справиться через пару недель. В тот же день он вернул Анин паспорт на место, она не заметила отсутствия. Разговор о женитьбе он больше не заводил – вот будут документы на руках, тогда можно будет предпринять следующую попытку. Он был уверен, что в конце концов ему удастся уговорить Аню. В том что она его любила, он не сомне­вался. Что же до него... не приходилось бы ей ходить на работу – он не выпускал бы её из объятий. Когда она бывала дома и он вдруг не обнаруживал её в искомом месте – он чувствовал холодок в груди, как будто остановилось сердце. Аня смеялась каждый раз, когда он звал её с нарастающей тревогой. «Аня?..» – «Я тут, малыш», кричала она в ответ и тогда смеялся уже он: конечно, она была старше, и конечно, когда-то она была его ‚младшей нянькой’ и даже сажала его на горшок (он порадовался, что не помнит таких подробностей), но с тех пор он значительно подрос, так что Аня доставала ему всего до плеча – если становилась на цыпочки. А потеряться в квартире было несложно: она охватывала весь верхний этаж в форме коротконогой ‚П’, состояла из многочисленных поме­щений, – столовая, салон, библиотека, три спальни – располагавшихся вокруг террасы между двух боковых крыльев дома. Ещё в самом начале Алекс удивился, зачем Ане такая огромная квартира – сама она занимала лишь две комнаты, остальные были хоть и меблированы, но не обжиты. «Я непременно хотела поселиться именно в этом доме, а уж в одной комнате или в сорока – роли не играло. Конечно, если бы я целиком оплачивала её из своего жалованья, я бы обуздала ностальгию».

В конце его ‚свободной’ недели он, вспомнив многозначительные взгляды его будущей работо­да­тельницы, купил себе и Ане обручальные кольца. Он боялся Аниного возмущения, но она чуть не расплакалась, когда он их достал, и позволила ему надеть ей кольцо – рука её дрожала, да и его тоже... В ту жаркую августовскую ночь они любили друг друга до изнеможения, ему казалось, что теперь-то она точно не возразит против замужества, но Аня умоляла его ничего не менять, и столько отчаянья было в её голосе, что он застыдился своего тайного похода в консульство и готов был уже покаяться, когда Аня сказала, что дорожит кольцом, и надёжда снова затеплилась в нём. Главное – не торопиться, а документы... документы в любом случае не помешают. На следующий день они были приглашены к тому самому бывшему сокурснику Ани, который неожиданно свёл Алекса с чьим-то то ли родст­вен­ником, то ли знакомым, как раз искавшим сотрудника для политической редакции солид­ного ежене­дель­ника. Вечер прошёл мимо Алекса, подвергнутого испытанию (замаскированному под непринуж­дён­ную беседу за бокалом вина). Зато к концу беседы ему было предложено новое место, приступать к работе следовало в сентябре, а договор был подписан в понедельник. Алекс подивился скорости, с которой австрийцы нанимали людей на значительные, в общем-то должности. Аня усмехнулась в ответ: «Попробовал бы ты постучаться к тому мужику с улицы». Уже с бумажкой в руках он поя­вил­ся таки в туристическом бюро, начал было оправдываться, но хозяйка отмахнулась: «Я не очень-то и надеялась, да мне и стыдно было бы держать Вас на побегушках. Разве что...» – тут она заметила кольцо, вздохнула и сказала: «Успехов Вам». Так что его единственный рабочий день в туристическом бюро закончился, так и не начавшись. Невольные каникулы продлились ещё на три недели.

Через 12 дней после подачи заявки ему позвонили из консульства. На этот раз за стеклом сидела миловидная радушная девушка. Она взяла паспорта, бегло сверила Алексову физиономию с фото­гра­фией, вложила тощую стопку бумаг в паспорт, выдала документы в окошко. Затем выложила квитан­цию: «Распишитесь здесь, пожалуйста». Как только он положил ручку, девушка спросила: «Ваша сестра сама зайдёт или вы заберёте и её документы тоже?»





Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©netrefs.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет